Мазками взгляд и поцелуй,
Мольберт из вечера и ночи,
Мой ангел, навсегда и впрочем
Меня запомнив... Заночуй.

В сон отойдя, к утру воскресни,
Мой ангел с темнотою глаз,
Безмолвны Серафим и Спас,
Псалом, молитва честь по чести.

Закрасил стужей полотно,
Февраль, забрёл в ночную копоть,
Сейчас бы обомлеть и хлопать,
Мой ангел, посмотри в окно.

Гудит в окарину пурга,
Разнообразно, кто ты, кто ты?
Мазками древние частоты,
И мы с тобой издалека.

Много бабочек лучей
Опыляют утра сон.
Этот день еще ничей,
Нераскрывшийся бутон.

Золотой пыльцой соря,
Стая бабочек кружит,
Растворяясь и горя,
В невесомости парит.

Расплетаю нить луча,
Бабочку поймать хочу.
И смахнув её с плеча,
Замираю и молчу.

Пусть душа увидит свет,
Окрылённый и живой,
Освещая силуэт
Кокона с моей душой.

Из искры свет, из искры пламя,
вспорхнуло множество теней,
вот кто-то поднимает знамя
над лесом выросших мечей,
а кто-то ходит ставить свечи,
неведом Бог... Кому-то враг,
а время позабывших лечит,
а помнящих стирает в прах.
Уходят «главные фигуры» -
сорвались с высоты цитат,
сейчас в почёте смерть и пули
и всем известный русский, Мат!

Дотронешься срочно? Холоден, скуп,
Улыбкой не тычу, вслух не грублю,
Другая реальность - молчания труп,
Подкиньте на помины хоть по рублю.

Темнело окно, свет пошёл по рукам,
В кармане фонарик и старый компАс.
Ты тоже не спишь? Давай пополам Ничейного солнца багряный запас.

Особое чувство — потери стяжать, Зашедшему ангелу шью реверанс.
Хотелось бы свет, на словах наиграть
В четыре руки, симфонический транс.

Собрав из мыслей оберег,
Остановись у самой бездны.
Я этой бездны человек,
Бывает, что и сам неместный.

Координатой каждый шаг,
Засматриваюсь на свечение.
Поспешность слов, а на губах
Едва заметное влечение.

Совсем не предрекая встреч,
Изволю думать о прекрасном.
Покатость обнаженных плеч,
Закат остановился в красном.

Дом для бездомного огня,
Молитв не оскверняя смысла.
Беги ко мне и от меня,
Черкая крестики на числах.

Учись старинному письму
На бересте сухой туманов.
И не играй со мной в войну,
Я ангелом твоим не стану.

Однажды ты юн, и мудрость ещё не своя, все мысли уходят в онлайн, хватает два слова: приехал, встречай, до осени брось якоря, потертые джинсы — подмена, не кайф, дороги спустились в метро, желанье любить в перескоп виден май, луны пожелтевшей стекло, в крови из симфоний — адреналин, а тело играет в паркур, так лечится страх, затянувшийся сплин, шептала еще Пампадур, но только вот время идёт на захват, забудь, как беспечен Версаль, подземное солнце на тысячу ватт, что дальше чем взгляд, не жаль.

Сумей поднимись, словно голый февраль, оставив простуду и стыд, походку незрячих качает печаль, апрель ожиданьем изрыт, дыши на ладони, в которых рассвет в прозрачном фафроре рук, ты выгнан из сна, иди человек, босым озираясь вокруг, вот солнце над миром, ветер штормит, твой город зарос тишиной, ты к этому месту ещё не привит, свободный, влюблённый, живой, осталось почувствовать, кто ты такой, хлестает сиренью апрель, покинувший ношу, ещё не святой, луна покатилась на мель, так много всего, оторви лепесток, с мгновенья, что ближе из всех, для каждого слова придумай цветок, и вычеркни ставших не тех.

А утром проснувшись, гони облака с созвездий, с печали, с небес, и так, чтобы было наверняка, кричи, что Ты снова Воскрес...

Собрав грехи, чертей и ритуалы,
Замкнув окружность, истово молясь, Язычеством и силою Купалы
Со слов и папоротника облетает вязь.

Луна зажглась, уставилась в окошко.
Уж полночь в сердце прячется сильней.
И не собака дышит, не мурлычет кошка. Нечеловеческое с плотью из теней.

Страх режет, искажает, душит тело.
Уста перетирают в прах псалом.
Рукой трясущейся, едва-едва, несмело Знамение вершится над душой.

Очнулась паночка, Хоме ещё страшнее. Глаза в писанье, спутались слова.
Так ждать зори крещеный не умеет,
Коль сединою не покрылась голова.

Луна поблёкнет ранью на подходе. Окликнет солнце заспанный петух... Пришедший Вий без жатвы не уходит
Глаза открыв, сдувает с земли, дух.

Пришли в конверте океан,
Твой сумрак успокоит очи,
Луна, как рана, кровоточит,
Шафраном из восточных стран.

Сменился ветер, бриз на шторм,
Пью океан твоих ладоней,
Дописан манускрипт симфоний, Потусторонних звуков корм.

Став ярче, высвети изъян,
Где в смоге - рубище погоста,
Касаться тишины непросто,
Полынью вымарав тимьян.

Согласно откровению Иоанна Богослова — автора «Апокалипсиса» — здесь, в Мегиддо, должна состояться главная и последняя битва между силами Добра и Зла.
——--------------------------------------------
На анемонах явь спала,
Чертополох царапал сон,
Сгущалась тишь со всех сторон, Предвестник пробужденья Ра.

Как будто жизнь, а не игра,
Вела Египет в сей поход,
Отведать смерти... Цвел восход.

Раскрыл ладони Фараон,
И оживился скоробей
От тяжести чужих теней,
Расправил крылья — добрый знак.

Мысль промелькнула — тихо как,
Как первый и последний миг,
Всё то, что человек постиг.

В границах ночи и утра
Луны изгиб из серебра,
Ущелья смертная нора.

Стряхнув, как будто ношу тьму,
Слетел с ладони скоробей,
Сверкнули тысячи мечей,
Страх стал ничьим, свет стал ничей,
Шаи судьбу из нитей сплел,
Миндаль едва, едва зацвел.

Повёл в ущелье войско Тутмос,
Шёл впереди, меч обнажив,
И каждый был не мёртв, не жив,
Стирая за собою звуки.

Харон незримо тянет руки
Для новой мзды, уж скор обряд,
В подземном царстве ждут солдат.

----
Велик был натиск египтян,
Тела не чувствовали ран,
Бой грянул, армии сошлись,
Не различить, где смерть, где жизнь,
На ликах смерти бренен страх,
Молитвы порох на губах,
Бой барабанов, павших стон,
Армагеддон, Армагеддон.

Смыкались веки, пряча свет,
Был Фараон в судьбу одет,
Со лба стирая кровь, не пот,
Дышал победой, стиснув рот.

Враг дрогнул, пятился, бежал,
И стрелы тысячами жал
Вонзались в плоть бегущих вон,
Армагеддон, Армагеддон.

Бездушье, морок тут и там,
Чужого в душу не возьмешь,
Когда от времени гниешь,
И ветер ходит по пятам.

Глупцы проклятья шлют Богам,
За стенами таясь Мегиддо,
Луна, что пополам разбита,
Сквозь вечность валится на холм,
Судьбы не знак, а перелом,
День от себя не отлучишь,
Иной рассвет, иная тишь.

----
Прибились призраки к местам,
Где даже тени — чей-то прах,
Язык ворочает гаввах,
Аскезой высохший монах,
Молитву приучил к устам.

Велик победой Фараон,
Узрел монаха, сделал шаг,
Теперь тебе я царь и враг,
И твой еще дышащий прах
Едва коснется тела дня,
И Ра не разведет огня,
Тебя закутывая в рань,
Увидев Фараона, встань!

Ты хочешь правды? Я не льстец,
Ты мне не враг и не отец,
Желаешь править? Значит, правь,
Глазам великое оставь,
Пусть свет изнашивает плоть,
Смерть — эпизод, а не Господь.

Сейчас велик ты или слаб?
А завтра станешь чей-то раб,
Оденешь хворь и кандалы
И сгинешь в тьме людской хулы.

Я не пророчу, сам решай,
Живи и чувств плоды вкушай,
Ты этой жизни господин,
В другой останешься один.

В чем смысл власти, ешь и пей?
А если хочется — убей,
Власть, если только не аскеза,
Не стоит суеты твоей.

Отнимаешь последнее,
вспоминая пророчество,
и толпою бессонниц
в словах и понятиях
остаётся одно —
не впустить одиночество,
собирать теплоту
до исходов объятия.

Пусть неузнанный свет
сохраняет присутствие,
проростают на сердце
звуки и шорохи,
разговоры в дороге
останутся устными.
а молитвы сожгут
до безумия ворогов.

Слышишь, матушка Русь,
отвори междумирие,
подними своих воинов
поименно, по батюшке,
чернозёмы твои
прорастают кумирами,
и качают ветра,
и поют: баю-баюшки.

После ветру скажи:
унеси полнолуние,
разломи тишину
на судьбу и отчаяние...
и гони на все стороны
нереальность раздумия,
знать, не просто сошлись,
на мгновенье случайные.

даже эго сегодня
татуажем под ребрами
сердце бУхает мыслями
нереально, а чувственно,
обниматься со всеми
доныне угодными
или в ссылку по совести...

став декабристами.

Постыла война,
разделила тоску,
на эту реальность
и всё ещё сон,
и тянутся тени
и мысли к виску,
желаньем занять
бесконечность и трон,
плесни в мою рюмку
вчерашний свой день,
пусть вымокну серостью,
смогом дорог,
огонь согревает
не тело, а тень,
и дни друг за другом
валятся с ног.

Сходящий и пахнущий
ладаном свет
прими в подношение,
правды алтарь,
когда остаёшься
огнём не согрет,
вычерпав искру
на вспышку и хмарь,
на завтра дорога,
закат пустил кровь,
боль тухнет от ветра,
от чувства любовь,
терпение блуждает,
воронками ран,
с обветренных губ
no pasarán!
в агонии мыслей
война ищет кров,
ожившие письма,
статуэтками слов.

До самого я, сносила века,
меняя звучанье имен.
И странствует
ветер издалека,
чужой из чужих сторон,
под самое утро,
сдувает рассвет,
с медовых, горячих губ
и севером дует,
на Божий свет,
в мундштук
водосточных труб.

Однажды смешаешь
эфир и масла,
арабскую вязь, эвкалипт,
и город,
поросший сезоном стекла,
не примет ни чувств,
ни санскрит,
а ветер вернется,
все в тот же февраль,
безветрием,
на год вперед,
ты вспомнишь обсушенный
солнцем миндаль,
и шелк необветренных нот.

Молчит. Наговорилась тяжесть.
Ржавеет на глазах закат.
Звезда блестит в небесной саже.
День отошёл. Лишь час назад.

Обняли переулки тени,
Пугаясь пришлой темноты.
Сегодня позволяю лени
Со мною перейти на «ты».

Покинул свет мою обитель.
Приличных мыслей не сыскать.
Без церемоний чаепитий,
Луна. Безмолвие. Кровать.

Я прошу на меня не смотри,
Не узнаешь во мне никого,
Даль прижалась тобою внутри
И воркуя, впорхнула в окно.

Поцелуй, обними, налей чай,
Нежной бездной заправив постель,
Жизнь на завтра к восходу скачай,
Хочешь счастье, а хочешь метель.

Утра нового лист пожелтел,
Натирают лучи дневной свет,
Прикоснуться к тебе не успел,
Любовался тобою рассвет.

Постучи — отворю, как всегда,
Ты приснилась, я тоже не твой.
Полной бабой на небе луна,
Завалилась в окно тишиной.

Уходи, пока солнце не в нас
И любовь — не касание тел,
Поцелуй, если был, то погас
Расстоянием пришлым в пробел.

Это всё, чем с тобой дорожим.
Сделай скрин, отойди от огня,
В дух бутылки записку вложи,
И швырни в наводнение дня.

Эта тьма для меня пуста,
Я иду на неизданный свет,
Хмарь, пасущуюся в небесах,
Стянул медью луны браслет.

Как помазаник белый лист,
Рай скучает в пустом саду,
Постаревший до моды твист,
Так похожий на наготу.

Отречение не всерьез,
Одиночество не острог,
Не хватает дыханья доз
от того, что тобой продрог.

Нет привычки листать словарь, Ежедневность истертых слов,
Моя вера — Божия тварь,
То ли веденье, то ли любовь.
---
Это вышла в июль луна,
Освещая ночи Мавзолей,
Я стою на перроне окна,
Обнимаю июль ничей.

Чужими мы стали,
настала пора признаваться,
Шершавый ветер,
не то что вкус твоих губ.
Тянуло назад и тянуло остаться
не нежно, не вязко, а жадно...
до тяжести скуп.

Ты помнишь, как пачкались
солнцем в июле?
Богов призывая, как греки,
принявшие мир,
Катаясь на лодке и стареньком муле, который тащил нас
в прогретый Каир,

Где Нил, словно вена набухшая
пульсом теченья,
Следы омывал, остужая песок,
Дышащие порохом,
то ли влеченьем,
Не верили в разность эпох и дорог.

Весь хаос субстанций —
рецепт на латыни.
Любовь не слияние формул доктрин.
И если ладони
не выпачкать в глине,
Не слепишь сосуда для
терпкости вин.

Но, впрочем, июль
не ковчегом был Ноя.
Быть ближе друг к другу
на той стороне эпох.
Расстаться неразными,
не беспокоить,
ни словом, ни взглядом,
не делая вдох.

Молитва творящая,
свет и прозренье,
Безмолвие утра и долгий закат.
Когда с двух сторон
задувают свеченье,
Когда уходи про себя говорят.

Прощаться несложно,
сложней не остаться.
Пусть ночь станет храмом
последней луны.
С останками чувства
больнее скитаться,
Когда-то почувствовав
привкус весны.

Ты видела улицы,
пьющие дождь,
смывавшего лица
последних раздумий.
Незримый восход
одержим и бесшумен
над жизнью, в которую
падает дождь.

Ты видела старость
египетских лун,
пропавших в песках
и названиях улиц.
Фонарь, подпирающий
вечер сутулясь,
просыпал под ноги
света латунь.

Ты видела, как
сокровенен санскрит,
особым дыханьем
шептала мелизмы,
как выцвели ветром
дворы и карнизы,
как клён обретённою
тенью дрожит.

Ты видела Запад,
зашедший в Шанхай,
парижкую приторность,
дикость Чикаго,
невыпитый воздух
пролит на бумагу
и поданный в музыке
храмовый чай.

Ты видела май,
под колени упавший,
из чувств ощущала
свою тишину,
спасение бабочек,
ждавших весну...

Когда-нибудь всё
повторится с начала.

Вот и собрались лики изменить, приняв за чистую монету наважденья, уменье исповедовать и жить, единое желание любить, что как огонь рождается от тренья.

На новых крыльях выше всех ветра, мешая теплоту и холод, толкают парус вставшего пера из уходящего в ночлег вчера, где кто-то стар был, кто-то молод, и даже не потребный ныне спор, что первым было? Если пишут слово! Да будет мир, что сочиню с утра, с лучами миражей восходит Ра, бросая свет в окно, что в спальне, и шёпот нот глубокий и сокрольный... Является рассвета полоса, как жизни проповедь всему основа...
Постойте ж, не спешите небеса, я просыпаюсь, понимая слово.

Ещё будут и чувства, и чаянья,

отчитать бы себя грядущего, да

очнувшись в Бозе пламенем,

осветить, что кому отпущено,

вынуть солнце из сердца жгучее,

да снести на рассвет малиновый,

изодрав о лучи колючие утра

вычерченные линии.

Распознавать... Нет, почуять

истину, да по папертям, да по

улицам раздавать вместо хлеба

искренность, пусть неискренне не

целуются, и ловить эхо слов

услышанных, что томятся в

копилке с мыслями...

Прогибается утро под крышами,

обживается декабристами.

Здесь хлопья белою листвою,
С зимы до завтра облетят,
Прощаюсь бережно с зимою,
Сдержав движение и взгляд.

Лучей потёртость и паталь,
Брезгливость солнца на востоке...
Ещё не время и не даль,
Ещё не пройдены уроки.

Так много точек и листвы,
Из темноты чистописанья,
И приглашение на ты,
От первого души касанья.

И объявляется февраль,
Приняв затмение до кучи,
Лучей потёртость и паталь
И солнце вышедшее в жгучем.

И станет спешностью потоп,
И карт изменит очертанья,
Кому-то подарив скитанья,
Другим обмоет тяжесть стоп.

Спугнув улыбки прежних лиц,
Разворотит собой реальность,
Меняя солнце на ментальность
И изменение границ.

И то, что брошено в блокнот,
От слова к слову, между прочим,
Ещё молчит, а не пророчит,
Незримый тремор семи нот.

Под увертюру и набат,
На мысли, тишины не купишь,
Душе молитвы не уступишь,
А очи будущность узрят.

А когда ты устанешь мой друг, пробираться сквозь дни и смог, ублажать ненасытных подруг, выдавая любовь за порок, надышавшись кальяна и тьмы, разгоняя рукою дым, не почувствовав новизны,
повторяя всё молодым, цедить виски, тушить закат, прикусив не один язык,
обернуться - идти назад? Но ты к этому не привык, бросить вызов объять Эверест,
чесать спины сонным китам... / Деревенька, да старый крест, на макушку напялил храм. Дремлет хата, над ней луна, обмоталась безмолвьем в ночи и пасется живьём весна, раскосматившаяся в ручьи, смотрит Спас на лампаду сквозь тьму, не смыкая бездонных глаз и что было, что будет всему, предначертан свой шаг и час, / хочешь - смейся, вподай в экстаз, подбирая ногами мир, смельчаков призывает Кайлас, а безумцев целует Лир, и все так, как хотелось чтоб быть, не меняя лицо на тень, натяни небесную нить, забывая тоску и лень, сжав до хруста рукой гранат, когда грудь переполнит вой... Обернувшись ползи назад, набирая губами: я свой!

Пробирается ветер в штиль

любоваться моей листвой,

разбиваясь о стены в пыль,

выдувая в листве гнедой

состояние тишины, киноварь

источает цвет, доводя до тоски

земной, в паутину пойманый

свет... Созерцаю, иду вперед, в

тишине больше места нет,

обернусь, а там много лет, не

живу, а по горло вброд, начинаю

не ждать, а жить, не бежать, не

идти ко дну, ловлю ветер в паучью

нить, под забытое быть иль не

быть, приближая себя к окну...

Трачу осень, а может дар, искры

слов окромляя в стих, поминаю в

себе январь, уж не помню, какой

из них, осень тоже искрит листвой,

можно трогать солнечный шар, на

осеннем полу под ногой,

отошедших мгновений старь.

Остался на коже латуневый свет,

искомканным солнцем внутри

любовь, и всё без задумки —

люблю, привет, опознанным

штормом под кожей кровь, замечен

на улицах старый Борей (напомнив

привычку про длинный рукав), и так

ещё тысячу мелочей, кончается

август дыханием трав. Незримый,

осенний волочится дух сырыми

тенями на утренний свет, зачем

теперь мне полагаться на слух? Как

дни потемнели в оконный просвет.

Последней тропинкой на летний

ковчег уже не успеет дрянная

печаль, и затемно сходит судьба на

ночлег к небесным сожителям —

время и даль, и всё, что останется

бренной луне, меняться погодой,

иссохнуть в глазах, а если

почувствуешь что-то извне... Я

пальцы теряю в твоих волосах... По

запуху осень на день и ночлег, иная

дистанция взглядов и миль, дай доз

мне таких номером век, а первым

мгновением осени штиль.

Так встань на цыпочки, не говори мне «нет»,
иди со мной по замкнутому кругу,
и, вытолкнув луны мираж на свет,
расстанься с ветром, приходящим с юга.

Когда слова на вдох переложу,
перетаскаю в храм свое молчанье,
на ухо тише бренности скажу:
«Мираж, луна, мираж и расстоянье».

Смотри, как спичку в этот мрак несу,
рассматривая каждое мгновенье,
пусть каждый потерявшийся в лесу согреется от этого спасенья.

В бесплотном мороке прижмусь, чтобы обнять,
до теплоты изношенной под кожей,
до ощущения любить и понимать,
до одиночества, в котором так похожи.

Ты ворожишь, а мне всё грезится,
Девичий стан изогнут в стон,
И глаз ненастье жарко стелится,
Дурманом с утренних сторон.

Стенает страсть и губ безмолвие,
Не догорает, больше жжёт,
Твоё такое многословие,
Твоё молчание гнетёт,

Повержен тихою обителью,
Твоих цветущих страстью грёз,
Тебе всегда и всё простительно,
От поцелуя и до слёз,

Окрылена мечтою вешнею,
Меня не выслушав сполна,
А я останусь тенью грешною,
Тобой любуюсь у окна.

Утро... Весеннее утро особенно в

своем пробуждении. Это утро было

таким. Я вышел из вагончика,

солнца еще не было. Тишина

таилась вдали, едва впуская свет.

Поля парили влажностью,

чернозем дышал новой жизнью,

возбуждая девственной силой.

Было ощущение бескрайности и

чистоты этой земли.

И вот солнце вкралось багряным

заревом. Оно настойчиво тянулось

в новый день. Багряный шар

разлился жизнью сегодняшнего

дня. Всё замерло в этом мгновении,

молчание стало комплиментом.

Потянул ветер, смешав тишину,

солнце, запахи, ощущения в нечто

единое, обрушившись в

одиночество, которое обретало

космос, присвоив этот мир себе.

Если кожей моей был бы мрак, то в душе поселился бы Джа*, после самых жестоких драк я цедил бы прохладный джаз, выдувая из меди тьму, а губами целуя свет, и носил бы пустой суму, улыбаясь смотрящим вслед, а по коже бледней, чем рассвет, вязью вен, над судьбой закат, истуканом стоит минарет, выдыхая священный аят**, а на той глубине, где не надо дышать, где желтеет сквозь даль рассвет, над иероглифом путь я бы стал вспоминать, что у чувства карманов нет, горсть заката в огонь, трубка мира и дым, ветер эхо разносит в хлам, я бы мудрым там был, одиноким, седым, недоверчив к бледным словам, а сейчас света край и ветер норд-вест, и на мне только белый свет да времён перекрёсток, на храме крест, месяц зыбкий оставил след.


* Джа или чёрный бог... Растафарианство — одна из самых молодых религий в нашем мире, ей нет и 100 лет. Растафарианство зародилось в Эфиопии, и большое влияние на него оказала христианская вера. Основой является возвращение всех чернокожих людей обратно домой, в Африку.
**Аят — мельчайшая структурная единица Корана, обычно понимаемая как «стих».

Может случиться на каждый день,

ветер в карманах, пустыня снов,

жмется холодною кожею тень, глушь

городских домов, очи квартир

пробиваются в сквер, дождь

вперемешку с листвой, вкус

вдохновенья, я без манер, рядом

навязчивой зной, жажду молчанья...

сняв шкуру дождя, мокни душа, реви,

также с рассветом, встретишь меня с

прежнем наитьем - живи. Ветер

бормочет свои стихи, свет заметает

глаза, это сансара иди не иди...

Что мне еще сказать?

Касаюсь тела, с души горсть слов, Движенье губ — приватный танец.
Потёртой чашки тусклый глянец,
Тетрадь неизданных стихов.

Сегодня мало что скажу,
Не потому что всё смущает.
В любимой чашке мякоть чая,
Двух слов касаний не свяжу.

Запутав линии судьбы,
На день вперёд себя задумав,
Через плечо три раза сплюнув,
Свои же проторю следы.

Смолчу, что не горит в огне,
Не обжигает горло нотой,
Скучая с чаем и дремотой,
С луной измазанной в окне.

Я сегодня зачем-то бог, выгоняю с

души чертей, отвергаю и сон, и вдох,

и душа добела пуста, я впадаю в твои

уста, свернув солнца кумач в закат,

проливаюсь дождями в Нил, поливая

ростки дорог, и глазами ночных

светил созерцаю насквозь восток.

Наполняю свою суму стаей ветров с

земной оси, на плечах шелком ласк

живу, не успеешь меня сносить. И без

ноши оставшись слов, узелковым

письмом молчу, вечеров расстелив

покров, ноткой цедры на вкус горчу.

Я катаю в ладонях Ра, расплетая

паучью сеть, за щекою шумят ветра,

да дождей барабанит медь. И из той

неземной черноты, протыкаю лучами

мир, добежав до Китайской стены,

слышу мантры, входя в монастырь.

Я сегодня зачем-то бог, вытираю вчерашний грим, по эфиру жасмин потек, разлюби меня не таким...

Который шаг?
А знаешь, утро, шесть... Глаза встряхнули взгляд в окно, молитву Богородице прочесть успею... Пять минут... Метро.
Гул,
копоть мыслей,
сны,
шагов ручей,
ещё полсотни метров до весны,
сквозняк,
шаг,
новый день...
Ничей.
Нить мыслей...
Вдыхаю в грудь вчерашний прах, на переходах и мостах, цепляю взглядом силуэт, идет сближение планет...
Наушник в левом, с права свет, горящих звёзд в пучине глаз...
Кто отреченнее из нас?
Сплетаем взгляды,
ветер - брют,
приму за таинство уют.
Который шаг? А знаешь шесть...
Позволь губами жар
прочесть...

Солнце выну из круга снов, поднесу и

прожгу стекло, отряхнусь от песков и

дум, проходящий сквозь город шум

пробивает картечь лучей. Это город и

дом, и мель, не живешь, не идешь ко

дну, много стен, да одна постель,

много звёзд под одну луну.

Отрекаться от жизни грех,

бальзамируя сердца треск, коли

хочешь, чекань успех, выдав боль за

чувства и стресс , отрекайся, к чему

любовь? Режь закаты, пуская кровь,

да смакуй состояние бурь, твоя

страсть и огонь, и топь, просветление

и свет, и дурь, отрекайся от новых

мест, раздевайся до жара огня, не

срывая нательный крест, доживи до

заката дня...

На лбу неба точка синдур, погружается Солнце в сон...

Ничего от нежности...

Быт и хлам,

вот возьму и вышепчу новый стих,

побираюсь мыслями по словам,

потеряюсь, вымокну за двоих. Ничего

здесь личного, в тесноте гореть,

обретаю вечное, на огонь смотреть,

прижимаясь сущностью, пробирает

дрожь, много во мне скучного,

остальное ложь. Отвергай и

вспыхивай, бей словами в цель,

вечерами тихими я иду на мель,

штиль обернут парусом, не обнял

Борей, космос в ночном хаосе, в

свете фонарей. Ветер потеряется,

принеси огня, так любовь не лечится,

обними меня. Обретаю главное —

этим и живу, поцелуи пламенем вдруг

не заживут, пробирают встречные,

взгляды греют нас, мы такие вечные

под покровом ласк. Ночь пробита

ядрами золотой луны, фонари

снарядами бьют в фасады тьмы, не

сойти, не спешиться с времени

дорог... Обними, любимая, я совсем

продрог.

И веет ветер на санскрите еще времен Махабхараты, оставив прежние пределы сказаний о великой битве, услышав гимны и молитвы, потухший ветер тише праха... А есть ли то, что было раньше? Измерит время только опыт, и то, что до, и то, что дальше... Сквозит перерождений шёпот, тончайших струн танцует эхо, сраженья смертная потеха, тела раскачивает лун.

Скользит по небу желтый карп, камо грядеши, странник тени? В ночах земли глотая воздух, меняя облики на взгляды, привыкший к солнечной системе, то сузив, то расширив око, бросая тело в дождь, в котором на каждой капле по молитве, читает ветер на санскрите (те стоны той великой битвы) еще времен Махабхараты.

Играет ветер на санскрите на старых трубах водосточных, шлифуя медь дневного света, читает новые молитвы, вдыхая прах иной эпохи, с полей сражений нашей битвы. Былого пыль — основа камня, бросавших твердь приходит время поднять свое в великом марше, перерождений выбрав семя. Входящим в мир тепла и света, здесь много снов обитованных, познавший видеть сон нирваны, оставив самого себя.

Читаю ветер на санскрите...

Святых в плен не берут,
не издан календарь,
до ветра дотянусь,
мне улицы не жмут,

до будущего шаг,
над головой фонарь,
пронизывает тело новый вдох... Пустующий алтарь...

Добраться до души...
Осталось выжать свет,
из прожитого дня,
застав восход врасплох,

любовь ломать, как хлеб,
раздать всем согревающим
в друг друге пустоту,
шепча молитвы треб,

оставив для тебя одну... из всех...

Святых в плен не берут...

Сбивают ангелов, кровит цитата,
И смотрят в отражение щита.
Ума не только дом, а целая палата,
Под рубищем не храм, а нищета...

Позвольте две копейки позвонить.
Не помню номер, наберу на автомате,
Из комы, что со мной в одной палате,
Из жизни, у которой рвётся нить.
Позвольте две копейки позвонить.

Здесь рядом... ммм... много в памяти дорог.
До пыли пробирает время сумрак.
Напротив кабинет сестры-мензурок,
А в памяти нет ни одной из строк,
Я спать хочу, я сам в себе продрог...

Изношен свет, а вечер суетой.
Смертельное не в радость — непечально.
Болею чувствами утраты — эпохально,
Выламывая боль в себе звездой.
Не возражаете? Надеюсь, гениально?

Не рвется ото сна смиренья нить.
От плевел времени горчит тоскою,
Симфония нирваны с тишиною...
Вдруг вспомнилось, как хочется любить,
И волосы, намоленные хвоей.

Momento mori... продолжаю жить,
Смешав ветра своей температуры,
Из духа выписав черты натуры...
Вдруг вспомнилось, как хочется любить.
Позвольте сон больному отключить...

Мне бы солнце моё в кулак... Разорвать бы на сотни вен, да вдохнуть кубинский табак, правым бортом глотая крен, поцелуй на завтрак сейчас, надышавшись кубинских смол, удвоение я до нас, этот вкус бы тебе пошел.

Закат в точку, а выход — Бог. Просыпается вечный Ра, я бы лучше тебя не смог рассказать мне меня вчера, скользят призраки первых лучей, листьев высветив тень и прах, из холодных ещё ночей поцелуй принеси в губах.

В моем Дао найди свой путь, исповедуй любовь и тьму, на мгновенье меня забудь, я свяжу терпкий вкус в хюрьму, сброшу жизнь под луной на холме и взлохмачусь, как старый лес, на твоей родовой метле обметет полнолунье бес.

Можешь плакать, а впрочем, нет, тебя встретит мой личный клон и запьет поцелуем щербет, и отравит мой сладкий сон. Ты поверишь? Решай сама, утолить не способна зной — не аскеза, тюрьма, сума, хитрый бес...

Да и я не святой.

В который раз в молитву захожу,
В который раз её сжигают мысли.
Бываю чист, бывало, что нечистый,
Я не опознан... Я весной хожу.
Ещё летать, чтоб надышаться небом,
Где всё становится единым сквозь меня.
И нет ни ветра, ни огня,
Ни жажды,
Ни парного хлеба,
Ни веры в лучшее, плохое...
Ни правды каждому своей... Иное, уже не рвёт и не гнётёт, к улыбке не приклеен рот, и отдаляется земное.
Настолько, чтобы мог дышать...

Сейчас я сам всего лишь призрак, в котором бухает там-там, а луч сквозь солнечную линзу молекулы меня к лучам, обрядом затихая в тризне...
День свесился с небесных рей, и всё мне видится иначе, себя гоню,
а это значит и губы к твоему огню... Зажечь рассвет... И я дышу с тобой, тобой,
дождь тоже плачет.

Оттенок красного... Тепло, огонь иль жар?
Мне насладиться чем? Принявшем пустоту,
Наполнению музой, светом, тьмой сквозь красоту,
Пришедшей тишины в спонтанность, образ, дар.
И нитями дождя сплетенных мной вокруг,
огарка фонаря... небрежно... в первый раз,
По линиям кривых над крышами домов,
Мазками новых фраз, по образу подобий,
По прошлому сквозь прах его надгробий,
По струям недописаных стихов.
Чем насладиться, если всё есть ты?
Сквозь свет невидно тьмы, сквозь тьму невинно света,
Вот небеса, вот дождь, вот день, вот скоро лето
Завидовать кому? С протянутой рукой прошу... и обниму...
Разломан сон... я сплю, я снюсь себе поэтом.

Что предначертано, останется тому,
молчанием... сквозь недомолвки, ветер, ветви, лица,
Приснишься мне... А мне тебе присниться?
Тащу по воздуху вчерашнею луну,

Срываю запах... Важен каждый звук.
Ты помнишь? Пойманы судьбой, обрядом, прочим.
Крадусь, краду тебя, быстрее, близко, рядом, ночью.
Ритм, всплеск, безмолвие... сердца стук,

вокруг... Истерзанное, внешнее, прекрасно.
Коверкует, взрывает, громко... хочешь чай?
Настанет холод без меня... не отвечай,
Когда так одиноко, слезы, гордость, страстно.

Всё может быть... со мной, в тебе, нигде, катрен,
Присвоенный, несказанный, отправленный без марок,
Сквозь пустоту, в окно, в глаза, чай, сон, в подарок...
На сердце свет, в ладонях спит твой дзен.

Что бескрайнее слов?
Образ в звуки раздет,
От фантомов домов
неприкаянный свет,
По улыбкам на лицах
обветренный хром,
Неохото молиться
в переулке сквозном.
Не смотри отречением,
не глазей сквозь меня,
Отбываю вечерним
из вчерашнего дня.
Звуки жемчугом тлеют,
и луна серебрит,
От тебя хмурым веет
и желаньем томит.
Ни к чему марту слякоть,
замолчу сиротой,
А чернилами плакать,
в феврале... пустотой.

Уходит свет в багряном рубище заката,
Последний всплеск — он погрузился в сон,
Я тоже сплю... Последняя цитата
Танцует чам в движеньях духов бон.

Проснусь ли завтра — это не тревожит,
А что моё — пусть Бог определит,
Я только дух, меня в могилу не положат,
Танцую чам... Пусть Бог меня хранит!

В который раз обую свои тапки
И на каркас души плоть с кожей натянув,
Проснусь... Кругом зима и всюду шапки,
Под белый сумрак тишину нагнув,
Зима танцует в ветреной удавке
Впуская чам в мой обнаженный дух.

И Бог молчал, и я молчал.
Друг друга можно слушать вечно.
Смотрело солнце сгоряча
На неожиданную встречу.

Под отуманненый рассвет
Рожок мучительно конючил,
И утро стягивало свет,
Барахтаясь в угрюмой туче.

А дождь выклевывал вчера,
Следил холодным монохромом,
И танец замирал пера,
Скользя по марту крепким ромом

к обеду чувственных лучей
С дубов, слетевших вешней стаей,
И чернотой в глазах грачей,
Ручьями снов забытых таял.

И Бог молчал, и я молчал.
Друг друга можно слушать вечно,
А между нами март рыдал
Таким же пробужденьем встречным.

Когда-нибудь закончится однажды
Земной и человечий путь,
Последний выдох — самолёт бумажный
Толкнёт пространство, покидая грудь.

Чем станет этот выдох? Или дальше
Твой дух, как голубь, выпорхнет из рук,
Из прожитого отбывая фальши,
Вернётся осознаньем в каждый звук.

И только тело назовётся прахом,
Беспомощность иллюзий, вот и всё...
Накроет деревянная рубаха,
И горсть земли вернёт назад своё.

А всем упрямым водочки по чарке,
Мирским заботам не познать покой...
Там на погосте, в старом людском парке,
Так много возвратившихся домой.

Скрипит рождённая строка,
Без восхищения, не слушай.
Аскеза морит червяка
И в небо выгоняет душу.

И нету никого,
меня здесь не найти,
И комната пуста,
одни лишь мысли вслух...
Осталось все принять,
на избранном пути,
И выйти вон,
за непорочный круг...
И обрести судьбу,
всего в один талант,
И на краю земли,
под крышею небес,
Понять, что на земле,
я только эмигрант,
Пришедший за оплатою,
бездельник и повес...
И что бы не менять,
полет на миражи,
Беспечно отгрустить,
любовной тишиной,
Последним воплощением,
в полях созревшей ржи,
Согреться под звездой,
поэтов и повес,

‐-----------------------------‐‐------------------------
И с ней на перевес...
мои глаза тоской перевяжи,
Что б я в себе опознанным исчез,
взлетая вдоль непаханой межи,
Восходом солнца,
делая разрез,
Разбрызгивая свет,
по космосу души.

В словах,
фрагменты бытия...
В них прожит я
мне так хотелось,
Следы мгновений
в ноте зрелость
На коже клинопись огня.

Вкус переменчив ...
не до фраз,
В катарсис обрекают муки,
Любовь
и девственность разлуки,
Пересвечу
в который раз.

Не быть,
мешает только не...
я лучшее
свое творенье,
Теряет силу искушенье,
Гвоздём рассвета
на стене.

И пустота,
пробила брешь
Своим присутствием,
сверхсрочным...
И выжала из веток
цвет
июньских лип,
за многоточьем,
фрагментами
проявлен я...

В логове волков скрылась луна,
Выдохнув дымкою воя.
Бренна любовь и бренна война,
Чувствуем взгляды конвоя.

Выдохом стона глубокий разрез,
Магма тела поглотила.
Ложе — алтарь, где не каждый воскрес,
Праху — ветрище могила.

Дым подаяний — любовь до краев,
Сладок нектар нашей смеси.
Мы догорели до истины слов,
Истину взглядами взвесив.

Только, пожалуй, ещё не предел,
Вечным воскреснуть страшнее.
Образ луны почему-то летел
Ближе, а значит нежнее.

Узор ладоней линий рук,
Восток багряным вышит штилем.
Зашкалила любовь в промиллях,
И месяц бросил ржавый крюк.

Не грустно, просто не заснуть.
Чертополохом зреет вечность.
Какая, к черту, безупречность?
В словесном хаосе тонуть.

И замолчать... обетом вдохновений,
Аскезой мысли, пульсами нирван.
И падаю подбитый на диван,
Выпрашивая чувства воплощений.

А строчки выделяют свой токсин,
Качает сердце вкус рассвета.
Фонарь швыряет сигарету,
И губ последним вкусом тмин.

На лицах призраки улыбок,
В сердцах безжизненность пустынь…
Я запустил бы в души рыбок,
На глубину, где гуще синь.

Пускай скользят живою вязью
По сумраку уставших душ…
Любви целительные мази
Вотру, а сам скорей под душ.

Отмою пыль перерождений,
Наброшу старый макинтош…
Остатки высмею сомнений,
Потом пойду, куда не вхож.

Но не это ли колдовство, по узлам обветшавших рун?
По губам молоком текло, отгоревших когда-то лун.
Иль не нави горчила хмарь, отцветая туманом снов?
И терялся в груди январь, сторонилась судьбой любовь.
Духи мучились до зари, до последнего слушая жизнь.
Раскраснелись зарей снегири, разжигая холодную высь.
Отмирала нелепость времен над вопросом, который путь?
Приходила со всех сторон, будь со мною и мною будь...
Только губ не знобила б фальшь, раздевая звуки в слова,
И судьба не играла б марш, собирая крест Дюбуа .*

*Головоломка на Западе она известна как ”Крест Дюбуа” или ”Чёртов узел”, то в России за ней закрепилось название ”Узел адмирала Макарова”.

Заждались рикши слов моих.
Угли лучей томят весною,
И солнце жёлтой стрекозою,
Уселось мне на воротник.

А впрочем, только б невпопад,
Проговориться, чтоб не в милость.
Луна над городом катилась,
Туда, куда глаза глядят.

День шёл на запад вымирать.
В холодный сон незримой нави,
Хотелось вечное оставить,
Но Бог решил не повторять.

Заждались рикши... Подождут.
Сколь ожидание шибче встречи,
Я остаюсь без дара речи,
Безмолвья стягивая жгут.

Пахнуло смолами ветров.
Зачем ты снишься мне навстречу?
Луна рассматривает вечер,
Не дожидаясь моих слов.

А Бог, скорее, не печаль,
Любить, пожалуй, не впервые,
Вот солнца догорит свеча,
Оставить сумерки земные,
И ветра успокоит хмель.
Не вспоминать же, что не сбылось?
Когда войдешь в мою метель,
Которая и мне явилась,
На целый год... Наотмашь даль,
Тобой во мне остановилась.
На дольки разобрав живое,
А Бог, скорее, не печаль,
И миг — явление сквозное,
И чувств ни капельки не жаль...

Всё замирает... Больше не спешу,
Скупого солнца нить блистает,
И даже мыслей перелётных стаю,
Другим паломникам сегодня отпишу.

Откройте храм пришедшему молчать,
Оставив одиночество во благо,
И слово терпит бренная бумага
Того, кто научился повторять.

Не больно, нет... Огонь изрезал в шрамы,
Откройте храм пришедшему молчать,
Я сокровенно повторяю слово Мама,
И этою молитвой мне стоять.

Полощет перины пляжа прибой,
Трет чувством приятным, по линиям сна,
Ты чья-то загадка, я рядом с тобой,
Изгибом блестящим синеет луна.

От мокрой земли отражается сон,
испариной грез... зазывает морфей,
Вбегу на удачу в последний вагон,
И буду смотреть, на сезон фонарей.

Мелькают на окнах, лун синяки,
На каплях дрожит, металлический стук...
Вот взять бы сейчас, фонарей маяки,
И выпустить в высь, стаей света из рук.

Порою зрелость ни года, ни чтенье,
Не дар который ты готов принять,
Всего лишь опыт твоего мученья,
Познание себя и благодать.
О чем молчать... пожалуй знаю твёрже,
Как не учить понять ещё трудней,
О Господи пожалуй мне негоже,
В постылой брани поминать чертей,
Лукавить рассужденьем осторожно,
И на базаре покупать свечей...
Каков я есть хотел бы знать я тоже?
Каких в итоге я достоин палачей?
Так просто все и так незримо больше,
Благодарить за все, кто все создал,
Того кто бил, того кто воскрешал,
Что бы прожил я в этой жизни дольше,
И все таки себя в себе познал ...

Все так устроено чего же тут болтать,
Все краски мира только форма -
ума... где тьма иль благодать
способна мир разрушить и создать
Из вдохновенья чувственного шторма...
_____________________________
Картинки жизни - физика, астрал,
Пылает плоть, иль холодность во взгляде,
Прекрасна страсть и все в её наряде,
Достойная награда и финал,
Источник счастья, нет пожалуй сладость в яде.

Как шёлк прохладна мысль - источник бытия,
Слетая с губ дыханием незримым,
Рисует и ваяет глубиной интимной,
Последствия пробужденного я,
Став фениксом его неопалимым.

И снов не принимая смерть,
Блаженствует той мыслью, что проснётся,
И снова светочем присутствия зажгется,
Материи меняя вдох и твердь,
Так кто домой святой иль бес вернется?

То как пророк обет безмолвия приняв,
Молитвой высушив язык всесущий,
Обрек свой ум стяжанием молчать,
То плоть терзает хитростью гнетущей,
И рвёт уста до боли, чтоб кричать.

P.S.
Самое грязное в человеке это его ум....
Самое чистое в человеке это его ум...

На улице моей пожалуй март,
Трав прошлогодних бренный прах,
И ветра ускользает взмах,
До серости шлифуя тротуар.

Пространство завтра больше не болит,
Инфекцией неудержимых слов,
Неведенье сменяет нелюбовь,
И прячется незримая Лилит.*

Луны на постоянство глупый шарж,
Карикатурам мыслей не до бытия,
И становлюсь почти незримым я,
Покусывая чувством карандаш.

Пространство в наважденье Яндекс карт,
Выходит с прошлогоднего распутья,
Лучей считает тоненькие прутья,
Зимующий у небоскрёба март.


* В астрологии имя Лилит получила фиктивная планета. Еще ее называют Черная Луна. Эта планета символизирует все низменные и темные начала человеческой души: отражает пороки, дурные мысли, тайные склонности и желания.